Транснациональные корпорации, приватизированное государство и классовая механика глобального перекачивания

Осенью 2011 года трое учёных из Швейцарской высшей технической школы в Цюрихе — не экономисты, а специалисты по физике сложных сетей — прогнали через свои алгоритмы базу из тридцати семи миллионов компаний. Из этого массива они выделили сорок три тысячи транснациональных корпораций, распутали паутину перекрёстного владения и нашли в её центре ядро из ста сорока семи структур, которые через цепочки акционерных связей контролируют около сорока процентов всей сети; три четверти ядра — банки и финансовые группы. Звучит как кабинетная статистика, техническое упражнение на больших данных — на деле это первая вычисленная карта того, что марксистская традиция сто лет называла финансовым капиталом и за что её сто лет подряд обвиняли в конспирологии. Никакого заговора физики не нашли, да и не искали: топология сложилась сама, как русло складывается у воды. Но у русла есть направление. Вопрос, оставшийся за пределами их статьи, стар и прост: куда течёт, кто качает и кто оплачивает перекачку?

Начать честнее всего с сильной стороны господствующего объяснения. Транснациональная корпорация действительно умеет то, чего не умеет никто другой: собрать телефон из деталей сорока стран, провести контейнер от фабрики до полки за считанные доллары, растиражировать технологию по континентам за годы, а не за поколения. Прямые иностранные инвестиции строят заводы там, где не было ничего; сотни миллионов человек — прежде всего в Восточной Азии — выбрались из абсолютной нищеты именно через встраивание в мировые производственные цепочки; потребитель богатых стран получил дешёвые вещи, потребитель бедных — рабочие места. В этой оптике ТНК — двигатель развития, а глобализация — прилив, поднимающий все лодки. Складно — пока не спросишь, отчего прилив поднимает лодки настолько по-разному; отчего страны, полвека «догоняющие» по этим рецептам, всё так же вывозят сырьё и дешёвые руки, а ввозят готовое и дорогое; и отчего сама корпорация, где бы ни производила и ни продавала, прибыль неизменно декларирует в третьем месте — там, где нет ни рабочих, ни покупателей, ни налогов. Что насос работает — спору нет. Спор о направлении потока.

Сперва о размерах машины, потому что привычные слова к ним уже не подходят. Пятьсот крупнейших корпораций планеты выручают за год порядка сорока одного триллиона долларов — больше трети мирового продукта. Walmart по выручке крупнее экономики Бельгии, не говоря уже о Швеции, Австрии или Норвегии; таких «частных государств» — десятки, и у них нет ни граждан, ни выборов, ни территории, зато есть бюджеты, дипломатия и, как мы увидим ниже, армии. Всего в мире, по оценкам UNCTAD, действует порядка ста тысяч материнских транснациональных компаний и близко к миллиону их зарубежных филиалов — сетка, накинутая на планету поверх политической карты.

Ещё показательнее не размер, а захват потоков. Через цепочки создания стоимости, которые координируют ТНК, проходит около восьмидесяти процентов мировой торговли, и примерно треть всего мирового товарооборота — сделки внутрифирменные: филиал «продаёт» филиалу, продавец и покупатель принадлежат одному собственнику, а цена в накладной — не цена, а внутренняя проводка, инструмент перемещения прибыли из юрисдикции в юрисдикцию. То, что в учебнике называется «мировым рынком» и «свободной конкуренцией», на треть является бухгалтерией одного и того же капитала, торгующего с самим собой. Ленин в 1916 году описал империализм пятью признаками: концентрация производства до монополий; сращивание банковского капитала с промышленным в финансовый капитал; вывоз капитала, ставший важнее вывоза товаров; экономический раздел мира союзами капиталистов; борьба за его передел. Сегодня это читается как аннотация к отчётам UNCTAD, написанная за сто лет до них, а цюрихское ядро из банков — та же книга, пересчитанная на компьютере.

Первая и главная труба насоса врезана в рабочую силу. Перенос производства на Юг принято называть поиском эффективности; точнее назвать его поиском самой дешёвой и самой бесправной из доступной рабочей силы — глобальным трудовым арбитражем. Резервная армия труда, о которой писал Маркс, перестала быть национальной и стала планетарной: каждому работнику теперь конкурент — весь мир, а каждому

профсоюзу можно указать на дверь, вернее — на соседнюю страну. Утром 24 апреля 2013 года в пригороде Дакки рухнуло здание «Рана-Плаза»: накануне по стенам пошли трещины, банк с нижних этажей эвакуировал сотрудников, а швейные фабрики этажей верхних вернули людей к машинкам под угрозой лишения месячной оплаты. Погибли 1 134 человека; в развалинах находили ярлыки известных европейских и американских марок; месячная зарплата погибших составляла около тридцати восьми долларов. Это не сбой модели — это её себестоимость.

Та же арифметика — по всей длине цепочки. В 2010 году на китайских заводах Foxconn, собирающих электронику для крупнейших мировых брендов, прошла серия самоубийств рабочих, и корпоративным ответом стали защитные сетки на фасадах общежитий: смерть учли как производственный риск и застраховали конструктивно. Около семидесяти процентов мирового кобальта — металла для любой батареи и всего «зелёного перехода» — добывается в Конго, и правозащитники год за годом фиксируют в кустарных шахтах детский труд. Из розничной цены плитки шоколада фермеру Ганы достаётся порядка шести процентов: страны, выращивающие какао, не могут позволить себе шоколад, а страны, шьющие одежду для мировых подиумов, одеваются в обноски собственного экспорта. Экономисты называют это неэквивалентным обменом; на языке классового анализа это поставленное на поток выкачивание прибавочной стоимости из мирового Юга — притом что собственник у всей цепочки один, а профсоюз в любом отдельном её звене бессилен против него по построению.

Вторая труба — кредит. Схема отработана в 1970–1980-е: нефтедолларовый навес ищет применения, западные банки щедро кредитуют правительства Юга, затем ставка Федеральной резервной системы взлетает, долги становятся неоплатными — и на сцену выходят МВФ и Всемирный банк с «программами структурной перестройки». Транш в обмен на условия: приватизировать, открыть рынок, отменить субсидии, урезать социальные расходы, гарантировать свободный вывоз прибыли. Формально это макроэкономическая гигиена; фактически — таран, которым для транснационального капитала вскрывали одну экономику за другой, потому что приватизируемое доставалось не местной промышленности, которой к тому моменту уже не было, а тем самым корпорациям, под которые писались условия. Кредит здесь существует не для того, чтобы его вернули, — он для того, чтобы должник был сговорчив: голосовал как надо в международных организациях, продавал концессии, держал рабочую силу дешёвой, а рынок открытым.

Результат измерен. По данным UNCTAD, 3,3 миллиарда человек — свыше сорока процентов человечества — живут в странах, где выплаты процентов по государственному долгу превышают расходы либо на образование, либо на здравоохранение. В 2023 году развивающиеся страны потратили на обслуживание внешнего долга рекордные почти полтора триллиона долларов. Африка, которую принято описывать как получательницу помощи, ежегодно получает порядка ста шестидесяти миллиардов долларов — займами, помощью, переводами мигрантов — а теряет за то же время свыше двухсот миллиардов: выводом корпоративных прибылей, нелегальными финансовыми потоками, платежами по долгу. Беднейший континент планеты десятилетиями остаётся её чистым кредитором. Насосу безразлично, как называется труба — «помощь развитию» или «обслуживание долга»: важен знак потока.

Третья труба уходит в недра. Дешёвое сырьё — условие существования всей конструкции, и платят за него по особому прейскуранту. Иракская война 2003 года в официальных бумагах не имела нефтяного мотива; аукционы 2009–2010 годов раздали крупнейшие месторождения страны BP, ExxonMobil, Shell, Eni и китайской CNPC — трофей оказался интернациональным, счёт за войну остался за иракскими и американскими налогоплательщиками. Той же логике подчинён и сбыт: капиталу жизненно необходимо постоянное освоение внешней среды — новых рынков, новых потребителей, новых должников. Это выражает имманентное стремление капитала к самовозрастанию, расширению влияния и поиску ещё не развитых рынков. Сегодня это называется «доступом на рынки», вписывается отдельным пунктом в торговые соглашения и кредитные условия, а недостаточно открытые экономики объявляются «нерыночными» со всеми вытекающими последствиями.

Выжатое уходит в слив. От тридцати шести до сорока процентов зарубежных прибылей ТНК проводится через налоговые гавани; бюджеты мира теряют на этом порядка полтриллиона долларов ежегодно.

Стоимость, созданная в Дакке и Колвези, минует не только Дакку и Колвези, но и Вашингтон с Берлином, оседая там, где нет ни рабочих, ни заводов, ни налоговых инспекторов, — на островах с населением меньше заводского посёлка и «прибылью» больше иных держав. А чтобы никакое правительство не передумало, существует инвестиционный арбитраж ISDS: свыше тысячи трёхсот известных исков корпораций к государствам. Philip Morris судилась с Уругваем и Австралией за антитабачные предупреждения на пачках; Vattenfall — с Германией за отказ от атомной энергетики; Эквадору арбитраж по иску Occidental выставил счёт в миллиард с лишним долларов. Обратной процедуры — чтобы народ судил корпорацию в наднациональном трибунале — не существует. Эта асимметрия не недоработка порядка, а его конституция.

Насосу нужна арматура — и здесь мы возвращаемся к государству, которому либеральная теория отводит роль ночного сторожа. Сторож давно получает вторую зарплату. Только на федеральный лоббизм в США корпорации официально тратят свыше четырёх миллиардов долларов в год — против полутора миллиардов в конце девяностых; в Брюсселе аккредитованы десятки тысяч лоббистов, и одни лишь цифровые гиганты держат там годовые бюджеты за сотню миллионов евро. Работают вращающиеся двери: глава Halliburton становится вице-президентом США и ведёт страну в войну, на которой Halliburton осваивает миллиарды; глава ExxonMobil пересаживается в кресло государственного секретаря; выпускники одного и того же инвестиционного банка десятилетиями сменяют друг друга в министерствах финансов и центральных банках по обе стороны Атлантики. Это уже не коррупция как эксцесс — это кадровый конвейер как норма.

Там, где мягких средств не хватает, включаются жёсткие — и у них длинная бухгалтерия. Иран, 1953: правительство национализирует нефть — следует переворот, и компания возвращается на промыслы; сегодня она называется BP. Гватемала, 1954: земельная реформа задевает плантации United Fruit — президента свергают, страна на десятилетия проваливается в террор. Конго, 1961: Лумумба — и медь Катанги. Чили, 1973: медные рудники, телефонная ITT — и стадион, превращённый в лагерь. Самый награждённый американский морпех своей эпохи генерал Смедли Батлер ещё в 1935 году подвёл итог собственной биографии: тридцать три года службы он, по его признанию, был вышибалой на службе большого бизнеса, рэкетиром капитализма, делавшим чужие страны «безопасными» для нефтяных и банковских интересов. Маркс в 1848-м определил современное государство как комитет, управляющий общими делами буржуазии. Транснациональный капитал внёс лишь одну поправку: комитет тоже стал транснациональным — валютный фонд, торговая организация, арбитражи — а национальные правительства всё чаще работают его региональными отделениями.

У всякой трубы есть охрана, и она тоже приватизирована. Южноафриканская Executive Outcomes в девяностые воевала в Анголе и Сьерра-Леоне, получая расчёт доступом к алмазным и нефтяным концессиям — плата стволам недрами, чистая форма без примесей. Blackwater: 16 сентября 2007 года, площадь Нисур в Багдаде, семнадцать убитых мирных жителей; за приговорами исполнителям последовали президентские помилования. В оккупированном Ираке частных контракторов в иные годы было больше, чем солдат регулярной армии, а связанная с Halliburton компания KBR освоила на этой войне порядка тридцати девяти миллиардов долларов. «Вагнер» довёл модель до лабораторной чистоты: золотые прииски Центральноафриканской Республики и Судана, концессии в обмен на штыки, доклады ООН вместо пресс-релизов. Мировой рынок частной военной силы и охраны измеряется сотнями миллиардов долларов и, по отраслевым прогнозам, подбирается к полтриллиону; крупнейшие охранные корпорации держат под ружьём — в буквальном смысле — по нескольку сотен тысяч человек: армии среднего государства.

Полезно вспомнить, с чего капитализм начинал. Британская Ост-Индская компания к началу девятнадцатого века содержала собственную армию в четверть миллиона человек — вдвое больше, чем армия короны, — и управляла субконтинентом как активом на балансе. Монополию государства на насилие принято считать необратимым завоеванием современности; на длинной дистанции она всё больше похожа на аренду, и арендодатель приступил к возврату имущества. Война при этом остаётся рынком сбыта в самом собственном смысле слова: каждый выпущенный снаряд есть заказ на следующий, и отрасль, чья продукция сгорает без остатка, — идеальный потребитель, вечно голодный и оплачиваемый из налогов. Даннинг, которого цитировал Маркс, заметил, что при трёхстах процентах прибыли нет преступления, на которое капитал не рискнул бы даже под страхом виселицы; военный бюджет — то место, где эта ставка выплачивается легально.

У насоса есть и выхлопная труба, и она распределена так же классово, как всасывающая. Сто корпораций ответственны за семьдесят один процент мировых промышленных выбросов парниковых газов с 1988 года; на двадцать компаний приходится около трети всех энергетических выбросов углекислого газа и метана с 1965-го. Внутренние исследователи Exxon ещё в конце семидесятых предсказали грядущее потепление с точностью, которой позавидовали бы иные академические модели, — наружу корпорация десятилетиями финансировала производство сомнения. Это не неведение — это бизнес-решение: издержки отрицания были ниже издержек ответственности.

Когда выхлоп прорывается наружу, счёт выставляют не тем. Бхопал, ночь на 3 декабря 1984 года: утечка метилизоцианата на заводе Union Carbide; тысячи погибших сразу, десятки тысяч — в последующие годы, свыше полмиллиона отравленных; итоговая компенсация — четыреста семьдесят миллионов долларов, по нескольку сотен за искалеченную жизнь, и глава корпорации так и не предстал перед индийским судом. Дельта Нигера: десятилетия нефтяных разливов и газовых факелов; девять активистов народа огони во главе с писателем Кен Саро-Вивой повешены военным режимом в 1995-м — режимом, которому компания, по её заверениям, «не могла помешать». Эквадорский суд насчитал наследнице Texaco девять с половиной миллиардов за отравленную сельву — не выплачено ничего, зато адвокат истцов провёл под арестом почти три года. Под Аккрой дымит Агбогблоши — свалка, где мировая электроника заканчивает жизнь в кострах, на которых подростки выжигают медь из кабеля. И рамка, стягивающая всё это воедино: богатейший один процент человечества выбрасывает вдвое больше углерода, чем беднейшая его половина, — а расплачивается засухой, наводнением и переселением как раз половина. Формула проста: приватизация прибыли, национализация выхлопа — причём национализация предпочтительно в чужих странах.

—

Сведём трубы вместе — и набор скандалов превратится в систему. Наверху — транснациональная буржуазия, впервые в истории существующая как связный, осознавший себя класс: перекрёстное владение (то самое ядро из ста сорока семи), общие фонды и форумы, общие юрисдикции и общий язык; класс, у которого есть свои суды (арбитражи), свои министерства (фонд и торговая организация), своя гвардия (частные армии) и своя пресса. Внизу — мировой рабочий класс, создавший всё это богатство и разрезанный границами, визами, языками, миграционными режимами и взаимной конкуренцией на тысячу отрядов: класс в себе, которому ещё только предстоит стать классом для себя. Старое противоречие — между общественным характером производства и частным присвоением — доведено до планетарного предела: производство никогда не было настолько общественным (в одном телефоне — труд сорока стран), присвоение — настолько частным (одна безналоговая юрисдикция, один реестр акционеров).

Марксистская оптика обязана здесь удержаться от двух соблазнов разом. От демонологии: ТНК не всесильны и не едины — их фракции грызутся за передел, торговые войны и деглобализация рвут их же собственные цепочки, восходящие державы строят национальных чемпионов по тем же лекалам; персональный состав цюрихского ядра сменяем, воспроизводится лишь топология — а значит, лечить надо не персоналии, а отношение собственности, которое эту топологию порождает. И от благодушия: надежда на то, что порядок «отрегулирует себя сам», опровергнута полувеком дерегулирования — регулятор давно на содержании у регулируемых, и каждая «добровольная хартия ответственности» обходилась капиталу дешевле одного проигранного суда. Уровни этой машины вложены друг в друга, как и положено гидравлике: то, что внизу ощущается как зарплата в тридцать восемь долларов, пересохший колодец у рудника и сожжённая сельва, на среднем уровне записано как «инвестиционная привлекательность» и «обслуживание долга», а наверху — строкой дивидендной доходности в отчёте фонда, у которого нет ни лица, ни адреса, ни родины.

Насос не остановится сам: у него нет ни мотива, ни выключателя — только норма прибыли. Стало быть, вопрос не в том, всё ли сходится в корпоративной отчётности; там как раз сходится всё. Вопрос решится в другом — успеет ли труд, разрезанный на тысячу отрядов, срастись быстрее, чем капитал допишет последние параграфы своего порядка; научатся ли швея в Дакке, шахтёр в Колвези и упаковщик распределительного центра под Чикаго видеть себя звеньями одной цепи — той, которую они же держат в руках и которую, в отличие от акционеров, способны остановить; и найдётся ли политическая форма, которая предъявит владельцам машины счёт — не в арбитраже, где судят они, а в истории, где судят их. Машину построили руки. Рукам её и разбирать.

Подведём итог тем же трубам, теперь уже коротко. ТНК — экономические субъекты масштаба государств: пятьсот крупнейших выручают около 41 трлн долларов в год, свыше трети мирового продукта; около 80% мировой торговли идёт по их цепочкам, около трети — внутрифирменные сделки. Ядро системы — финансовый капитал: 147 структур, преимущественно банки и фонды, контролируют около 40% сети мировой корпоративной собственности. Источник прибылей — глобальный трудовой арбитраж: планетарная резервная армия труда и подавление профсоюзов по всей цепочке поставок; «Рана-Плаза» и кобальт Конго — себестоимость модели, а не её сбой. Международный кредит служит инструментом подчинения: 3,3 млрд человек живут в странах, где проценты по долгу превышают расходы на образование или здравоохранение; Африка — чистый кредитор богатого мира. Сырьё и рынки сбыта обеспечиваются политикой и войной, а прибыль уводится в гавани: 36–40% зарубежных прибылей ТНК проходит через офшоры, бюджеты теряют порядка полтриллиона долларов в год; ISDS даёт капиталу суд над государствами без обратной процедуры. Государственная надстройка приватизируется лоббизмом, вращающимися дверями и, в пределе, переворотами; насилие приватизируется частными военными компаниями, воюющими за концессии. Экологический счёт переложен на трудящихся и периферию: 100 компаний ответственны за 71% промышленных выбросов с 1988 года; принцип один — прибыль частная, выхлоп общий. Всё перечисленное — не сумма злоупотреблений, а единая система, современная форма империализма; ответ на неё возможен только интернациональный и только классовый.

Савинов Максим

Цифры приведены по данным UNCTAD, Всемирного банка, МВФ, CDP (Carbon Majors), Tax Justice Network, Oxfam, OpenSecrets, Corporate Europe Observatory, Amnesty International, докладов ООН и академических работ (Vitali, Glattfelder, Battiston, 2011; Tørsløv, Wier, Zucman); значения округлены, оценки в источниках расходятся и регулярно пересматриваются. Изложенное — анализ в марксистской логике, одна из возможных интерпретаций; либеральное и институциональное прочтения тех же данных приходят к иным выводам.