CONTACTS Telegram · VK · YouTube · TikTok · Message
WORKERS OF ALL COUNTRIES, UNITE! RU EN
RWP emblem
RWP
REVOLUTIONARY WORKERS’ PARTY

Афганистан при Республике и при Эмирате

Классовый анализ двух режимов: Афганистан до Талибана и сегодня

Любой разговор об Афганистане обычно строится по одной из двух готовых схем. Согласно первой, двадцать лет Республики были временем света — школы, газеты, женщины в университетах, — оборванным в августе 2021 года возвращением тьмы. Согласно второй, оккупационный режим кормился американскими деньгами и воровал, а Талибан принёс стране мир, порядок и чистые руки. Обе схемы выражают не столько положение дел, сколько интересы тех, кто их повторяет: первая — городской образованной прослойки и западных доноров, вторая — нового правящего слоя и тех внешних сил, которым с ним выгодно торговать. Марксистский анализ начинается с другого вопроса: не «кто хорош», а «откуда берётся прибавочный продукт, кто его присваивает и на кого ложатся издержки». Если смотреть так, то главное различие двух режимов сводится к двум цифрам. В 2020 году иностранная помощь составляла 42,9% ВВП Афганистана и финансировала около трёх четвертей государственных расходов. В 2025 году внутренние доходы талибского государства, по оценке Всемирного банка, достигли 19,8% ВВП. Республика жила рентой с чужой войны; Эмират живёт налогом с собственного населения и торговли. Из этого различия вытекает почти всё остальное.

Чтобы понять, откуда взялись оба режима, нужно вернуться на сорок лет назад. Афганистан конца 1970-х был страной, где подавляющее большинство жило в деревне, а землёй и водой распоряжался узкий слой помещиков, ханов и религиозных вождей. Попытка революции сверху — аграрная реформа, объявленная после переворота 1978 года, — проводилась без опоры на самих крестьян, с грубым нажимом на общинный уклад и обернулась вооружённым сопротивлением. Дальше последовали ввод советских войск в декабре 1979 года, десятилетняя война и бегство миллионов людей: к началу 1990-х более шести миллионов афганцев находились в Пакистане и Иране, образовав крупнейшую в мире группу беженцев. Именно в лагерях и медресе Пакистана, среди пуштунских беженцев, выросло поколение, из которого вышел Талибан; именно эта среда спустя три десятилетия стала источником тех, кого сегодня возвращают на родину. Гражданская война 1992–1996 годов разрушила Кабул и дискредитировала моджахедские партии, а Талибан, пришедший к власти в 1996 году с опорой на Пакистан, стал первой попыткой военно-клерикального слоя пуштунского юга закрепить свой порядок над всей страной. Он продержался до 2001 года и был свергнут не изнутри, а американскими бомбардировщиками и союзом северных командиров.

Республика 2001–2021 годов строилась на совсем иной основе. Американская война обошлась США, по подсчётам, примерно в 816 млрд долларов — более чем в сорок раз больше афганского ВВП 2020 года. Но к афганской экономике дошла лишь малая часть: на гражданскую помощь и восстановление США потратили около 146 млрд долларов, а крупнейшими потоками оставались военные закупки и подряды. Помощь, достигавшая 100% ВВП в 2009 году, сократилась до 42,9% в 2020-м; гранты покрывали до трёх четвертей государственных расходов, а собственные доходы казны едва тянули на четверть. Душевой ВВП в 2020 году составлял всего 509 долларов — седьмой с конца показатель в мире, а средний рост в 2014–2019 годах не превышал 2,3% в год. Уровень бедности по национальной линии, по оценке Всемирного банка, был около 55% в 2017 году, а пандемия, по прогнозу банка, могла поднять его в 2020 году до 72%. Это была экономика, в которой рост создавали не производство и не труд, а поток внешних денег; когда поток сузился, экономика остановилась. Годовой ВВП 2020 года оказался ниже уровня 2013 года.

Социальная структура, выросшая на этой ренте, хорошо известна. Наверху — слой, который уместно назвать компрадорско-рентным: министры и чиновники, делившие бюджетные контракты, бывшие моджахедские командиры, ставшие владельцами охранных, строительных и транспортных компаний, и подрядчики, обслуживавшие иностранные базы. Под ним — городская прослойка, жившая на зарплатах в аппарате, армии и полиции, в НПО и на донорских проектах: именно здесь, в Кабуле и нескольких крупных городах, после 2001 года сложились зачатки среднего класса. Внизу — основная масса населения: безземельные и малоземельные крестьяне, поденщики, мелкие торговцы и миллионы мигрантов, уезжавших на заработки в Иран и Пакистан. Коррупция была не отклонением от нормы, а способом существования всей конструкции: по опросу Всемирного банка, до 2021 года 62% фирм давали взятки налоговым инспекторам и 82% — таможенникам, а Афганистан занимал последнее место в Азиатско-Тихоокеанском регионе по индексу восприятия коррупции. Деревня жила в состоянии войны. В 2020 году, который миссия ООН назвала годом снижения насилия, она зафиксировала 8 820 пострадавших мирных жителей, включая 3 035 погибших, — седьмой год подряд число погибших превышало три тысячи. По данным американского инспектора SIGAR, Талибан уже тогда контролировал или держал под влиянием около половины территории страны.

Конструкция, держащаяся на внешних деньгах, рушится в тот миг, когда они исчезают, и падение Республики показало это с предельной ясностью. После того как 29 февраля 2020 года США подписали с Талибаном соглашение о выводе войск, снабжение республиканской армии, её зарплаты и логистика, организованные и оплачиваемые из Вашингтона, оказались подвешенными к чужому календарю. Армия, формально насчитывавшая сотни тысяч человек, в значительной мере существовала на бумаге — американские инспекторы неоднократно сообщали о «призрачных» солдатах, на которых получали жалованье командиры, — а у рядового бойца не было ни причин, ни средств умирать за правительство, которое он не считал своим. Города перешли под контроль Талибана практически без боя, а президент покинул страну. Это не военное поражение в строгом смысле слова, а политическая смерть режима, не имевшего социальной опоры: чиновник кормился из кормушки, горожанин — из зарплаты, крестьянин не видел от государства ничего, кроме поборов, налётов и бомбёжек.

Деревенской экономикой в значительной мере был опийный мак. К 2022 году, последнему году перед запретом, им было занято 232 тысячи гектаров. Это нужно сказать сразу: «республиканская» деревня кормилась не только землёй, но и наркоэкономикой, на которой наживались и командиры, и чиновники, и торговцы, а крестьянин и сезонный работник получали с неё минимум, оставшийся после всех посредников. Республика не смогла ни победить эту экономику, ни заменить её чем-то другим, потому что не имела ни аппарата принуждения, который был бы принят деревней, ни аппарата развития, который предложил бы деревне иной доход.

Теперь — сильнейший довод в пользу нового режима. Его нужно изложить честно, потому что он не выдуман. Талибан прекратил войну. Если в 2020 году ООН насчитала более трёх тысяч погибших мирных жителей, то за последние три месяца 2025 года миссия зафиксировала не менее 70 погибших и 478 раненых; значительная часть недавних жертв — результат пограничных столкновений с Пакистаном: 47 погибших в октябре 2025 года, 56 — в конце февраля – начале марта 2026 года. Для крестьянина, водителя грузовика, торговца на базаре исчезли ночные рейды, авианалёты, самодельные мины на дорогах и сотни блокпостов, на каждом из которых брали мзду. Налоги и пошлины стали собираться централизованно: за год до марта 2023 года казна, по данным Всемирного банка, получила около 2,2 млрд долларов — по сообщениям, больше, чем собирали правительства Карзая и Гани, — а к 2025 году внутренние доходы выросли до 19,8% ВВП. Взяточничество на таможне и блокпостах заметно сократилось; даже скептики из Transparency International признают, что поборы в этих точках уменьшились. Запрет мака сократил посевы с 232 тысяч до 10,2 тысячи гектаров, продемонстрировав способность нового государства добиваться исполнения своих решений в деревне — того, чего не удалось ни одной предыдущей власти. Экономика, обвалившаяся в 2021–2023 годах, возобновила рост: 1,9% в 2024 году и 4,8% в 2025-м. По оценке МОТ, занятость увеличилась на 14% от минимума 2022 года и достигла 8,5 млн человек, а занятость мужчин в 2026 году на 22% выше, чем в 2020-м. Для значительной части мужского населения, особенно в деревне, это не пустые слова.

Но у всякого довода есть цена, о которой он умалчивает. После августа 2021 года страна пережила не просто смену власти, а обвал воспроизводственной базы: прекращение помощи, составлявшей свыше 70% государственных расходов, и заморозку около 9,5 млрд долларов резервов центрального банка. По оценке аналитиков CSIS, ВВП в 2021–2023 годах сократился на 27%. Опрос Всемирного банка осенью 2021 года показал, что 70% домохозяйств не могли покрыть базовые потребности против 35% в мае того же года; банк объяснил это общим состоянием экономики и потерей рабочих мест в государственном секторе, а не конкретными решениями новых властей. Пять лет спустя картина такова: рост на 4,8% в 2025 году сопровождался падением ВВП на душу населения на 5,6%, потому что население растёт быстрее экономики. По уточнённым оценкам Всемирного банка, от 15 до 24 млн человек — примерно каждый второй афганец — живут менее чем на 3 доллара в день. В 2026 году около 22 млн человек, то есть примерно 45% населения, нуждаются в гуманитарной помощи. По оценке ФАО и ВПП, зимой 2026/27 года 19,2 млн человек (38%) столкнутся с острой нехваткой продовольствия, из них около 5 млн — на уровне чрезвычайной ситуации; в 2026 году 3,7 млн детей до пяти лет, как прогнозируется, будут страдать от острого недоедания, и это, по данным ЮНИСЕФ, рекордный рост за год. Мир, таким образом, наступил, но это мир на дне: стабилизация нищеты, а не её преодоление.

Нельзя, однако, списывать обвал целиком на нового хозяина страны. Решение прекратить финансирование афганского государства и заморозить около 9,5 млрд долларов резервов центрального банка принималось в Вашингтоне и европейских столицах, и принималось в форме политического наказания Талибана — но его последствия легли на население. Денег не стало не только у правящей корпорации, но и у учителя, медсестры, пенсионера, поставщика муки. Экономическое давление, которое называют санкциями, оказалось коллективным наказанием, и Всемирный банк, констатируя рост бедности осенью 2021 года, прямо связал его с обвалом общей экономической активности, а не с конкретными шагами новых властей. Империалистическая политика «изоляции» и «давления» не ослабила силовой аппарат Эмирата — он питается налогами и пошлинами; она ослабила именно те слои, чьи интересы прежде представляла как свои.

Цена видна и в социальной сфере, где достижения Республики были реальными, но хрупкими. В 2001 году в школах училось около миллиона детей, к 2013 году — 7,7 млн. Материнская смертность снизилась с 1 345 случаев на 100 тысяч живорождений в 2000 году до примерно 620 в 2021-м — более чем вдвое; в середине 2010-х в стране работало около трёх тысяч медицинских учреждений. Но вся эта система держалась на донорских контрактах: после 2021 года число действующих учреждений за три года сократилось примерно вдвое — до 1,5 тысячи, а после заморозки американской внешней помощи в январе 2025 года были закрыты или приостановлены ещё 422 медицинских учреждения. По оценке ВОЗ, около 14 млн человек не имеют доступа к базовой медицинской помощи. Эти завоевания были не выращены внутри страны, а куплены извне, и потому исчезли вместе с оплатой. Сказать, что Республика «дала» стране школы и больницы, можно только с оговоркой: она дала их в аренду — на то время, пока платили доноры.

Защитник Талибана ответит: республиканское благополучие было миражом, и падение доходов есть не вина нового режима, а расплата за двадцатилетний пир на чужие деньги. В этом есть правда, и её нельзя отбрасывать. Но обратим внимание на то, кто расплачивается. Пир устраивали верхушка компрадорского слоя и городская прослойка, жившая на донорские зарплаты; расплачиваются поденщик, потерявший работу на маковом поле, служащий, лишившийся жалованья, безземельный крестьянин, чья семья едва сводит концы с концами. Счёт, выставленный истории, оплачивают те, кто за столом не сидел, — и это возвращает нас к исходному вопросу о классовой природе обоих режимов.

Теперь к вопросу, который прозвучал в самом задании: не выиграл ли «остальной» Афганистан за счёт города? Данные дают ответ, расходящийся с обеими простыми версиями. Для городской образованной прослойки удар был огромным и быстрым. Опрос Института Бируни среди образованных жителей Кабула показал, что безработица в этой группе выросла с 4% в июле 2021 года до 43% в июле 2023 года, доля задолжавших домохозяйств — с 30% до 67%, а 15% были вынуждены продавать землю и имущество. Всемирная продовольственная программа осенью 2021 года впервые зафиксировала, что горожане голодают в той же мере, что и жители засушливой деревни, а среди домохозяйств, во главе которых стоял человек со средним или высшим образованием, лишь 10% могли ежедневно покупать достаточно еды. Потеря более 700 тысяч рабочих мест острее всего ощущалась в городах. Эта прослойка либо уехала, либо опустилась: по оценке ПРООН, 82% населения живут за чертой бедности или рискуют туда попасть, а средний класс почти исчез. Здесь гипотеза о том, что жизнь в городе стала хуже, подтверждается полностью.

Но из этого не следует, что деревня выиграла. Та же ПРООН отмечала, что в 2024 году доходы и расходы домохозяйств снизились, причём сильнее всего — у домохозяйств во главе с женщинами, у внутренне перемещённых и у сельских жителей; в городах наблюдались незначительные улучшения доступа к товарам и услугам, тогда как в сельской местности, где живёт 71% населения, лишения по санитарии, здравоохранению и топливу глубже, а неуверенность в средствах к существованию была на 15% выше, чем в городах. Запрет мака ударил по самой массовой категории сельского труда: по опросу ЮНОДК, в северных провинциях Бадахшан, Кундуз и Балх в среднем 85% домохозяйств либо вовсе не восполнили потерянный доход, либо восполнили его лишь частично. Общий доход фермеров от опия упал с 260 млн долларов в 2024 году до 134 млн в 2025-м, а более 40% пахотных земель из-за засухи остаются незасеянными. Деревня получила безопасность, но не хлеб. Для крестьянина-собственника, способного прокормить семью с земли, безопасность — реальный выигрыш: такое хозяйство менее уязвимо к колебаниям рынка труда, чем наёмный городской работник. А вот сельский пролетариат — поденщики, батраки на маковых плантациях, мелкие арендаторы — потерял и работу, и заработок. Выигрыш «остальных» оказывается выигрышем одной прослойки деревни, и притом не самой многочисленной.

Запрет мака не уничтожил наркоэкономику, а изменил её структуру. По данным ЮНОДК, производство и оборот синтетических наркотиков, прежде всего метамфетамина, продолжают расти с момента запрета, а изъятия в Афганистане и вокруг него к концу 2024 года увеличились примерно на 50%. Мак был массовой культурой, дававшей работу сотням тысяч семей — от арендатора до сборщика; метамфетамин — продукт химического производства, требующий оборудования, сырья и каналов сбыта, то есть капитала. Переход от опия к синтетике означает перемещение дохода от многочисленного крестьянского труда к узкому кругу владельцев лабораторий и перевозчиков. Тем самым запрет, достигший политической цели — демонстрации контроля над деревней, — одновременно ускоряет расслоение: у крестьянина стало меньше заработка, у человека с капиталом и связями — больше возможностей.

Кто же выиграл по-настоящему? Прежде всего тот слой, что в республиканские годы находился на периферии рентной системы: военно-клерикальные кадры пуштунского юга и юго-востока, прежде всего из Кандагара, а также торговцы и перевозчики, связанные с таможней и транзитом, владельцы угольных и горных концессий, получившие доступ к контрактам с китайским, иранским и среднеазиатским капиталом. По данным Middle East Institute (май 2026 года), из 1 215 высших и средних руководителей Талибана 90% — пуштуны, 5,2% — таджики и около 3% — узбеки; хазарейцев практически нет, женщин нет вовсе. Эмират — это власть не «народа» и даже не всех пуштунов, а одного региона, одной этнической группы и одной социальной корпорации — священнослужителей-воинов, пришедших из медресе и войны. В республиканские годы это было ядро сопротивления; теперь это правящий класс, у которого появилась собственность, зарплата и обязанность собирать налоги.

Национальный вопрос здесь не побочная тема, а способ распределения ренты. Афганистан — многонациональная страна, в которой пуштуны составляют около сорока процентов населения, а таджики, хазарейцы, узбеки, туркмены, белуджи и другие — остальное. Монополия пуштунского юга на власть означает монополию на должности, пошлины, контракты и землю. По данным европейского агентства по вопросам убежища (EUAA), большинство высших должностных лиц происходит из Кандагара и других пуштунских провинций юга и юго-востока, а хазарейцы в значительной мере исключены из администрации, полиции и спецслужб. При перестройке университетов и министерства высшего образования сокращения непропорционально затронули непуштунский персонал. Показательны и внутренние конфликты: арест узбекского командира, отстранение ряда северных лидеров, разрыв с руководством наиболее заметного хазарейского командира, спор о контроле над местными экономическими ресурсами. Ничто в этом не нуждается в психологических объяснениях: распределение власти внутри правящей корпорации определяет, кому достанется налоговый и таможенный доход, а исключение северных сетей лишает их доступа к нему.

Государство, которое они построили, держится на налоге, и его структура выдаёт слабость его базы. Значительную долю доходов составляет таможня, поэтому закрытие пакистанских переходов немедленно бьёт по казне: по данным Всемирного банка, в апреле 2026 года таможенные поступления снизились, тогда как налоги, вследствие ужесточения контроля, выросли, и общие доходы достигли около 20 млрд афгани (примерно 304 млн долларов). Расходы же распределяются так: из 14 млрд афгани, потраченных в апреле, 51% ушло на силовые структуры, а капитальные расходы за месяц упали на 69%. Государство, тратящее половину бюджета на аппарат насилия, не строит экономику, а удерживает власть. При Республике аппарат кормили иностранные доноры; теперь его кормит собственное население — через пошлины, налоги, зякят и ушр. Переход от ренты к налогу — реальный сдвиг, но он означает, что издержки содержания правящей корпорации перенесены с кошелька американского налогоплательщика на карман афганского торговца и крестьянина.

Отдельно — о тех, кого в последние три года «возвращают» на родину. Утверждение, что из-за границы вернулись пуштуны и другие, верно по существу, но неверно по смыслу, если понимать его как приток капитала или благосостояния. По данным УВКБ и МОМ, с сентября 2023 года в Афганистан вернулись или были высланы более 6 млн человек — около 15% населения страны; только в 2025 году — 2,7–2,9 млн, а в 2026 году к августу — ещё 1,08 млн, из них 654 тысячи из Пакистана и 427 тысяч из Ирана. По данным МОМ на апрель 2025 года, более половины вернувшихся — 54% — были выдворены принудительно. Основная масса — беженцы 1980-х годов и их дети, нередко родившиеся и выросшие за границей. В пакистанских лагерях десятилетиями жили преимущественно пуштуны; 72% возвращающихся из Пакистана намеревались отправиться в пять провинций — Нангархар, Кабул, Кандагар, Кундуз и Лагман, традиционно пуштунских или смешанных. Из Ирана приходит заметно больше хазарейцев и таджиков, а с ними и пуштунов. Мы не знаем точной этнической структуры потока, но направление понятно: он укрепляет пуштунский юг и восток страны, не меняя при этом ни состава власти, ни её природы.

Это не возвращение к «своей» земле, а выброс избыточной рабочей силы. Иранская и пакистанская экономики десятилетиями использовали афганцев как дешёвую резервную армию труда — на стройках, кирпичных заводах, фермах, — а в момент кризиса списали её, прикрываясь соображениями безопасности: Иран, по данным ООН, столкнулся с сокращением международного финансирования для беженцев на 60% и называет расходы на их содержание тяжёлой нагрузкой, а Пакистан использует депортации как рычаг давления на Кабул в споре о боевиках и о границе. Для Афганистана это шок предложения труда: Всемирный банк прямо связывает падение душевого ВВП на 5,6% в 2025 году с тем, что возвращение 3,7 млн человек обогнало рост экономики. Вернувшиеся создают спрос и поддерживают рост — банк называет это одним из двигателей роста в 4,8%, — но одновременно давят на заработную плату, землю, воду и жильё в районах, куда они приезжают. Одновременно уезжает противоположный слой: специалисты, преподаватели, врачи, чиновники. Страна принимает неквалифицированных и теряет образованных, и этот обмен делает её одновременно более сельской, более молодой и более бедной.

Показательно и то, что Афганистан, в отличие от своих соседей, не живёт на переводы мигрантов. По данным Всемирного банка, денежные переводы составляют лишь около 1,9% афганского ВВП, тогда как в Таджикистане они достигают 45%, а в Кыргызстане — около четверти. Афганская миграция в Иран и Пакистан была преимущественно бесправной и нелегальной: труд на стройке, на кирпичном заводе, в поле, без банковских счетов и социальных гарантий, то есть с низкой способностью накапливать и пересылать сбережения. Именно поэтому депортация миллионов людей бьёт не по структуре переводов, а напрямую по занятости и жилью самих семей: теряется не рента страны, а заработок конкретных домохозяйств, и каждый выдворенный становится ещё одним претендентом на ограниченное число рабочих мест внутри страны.

Нельзя обойти и вопрос, который в республиканских и талибских мифах заслоняет всё остальное, — положение женщин. Его тоже следует рассматривать как вопрос труда и собственности. По данным МОТ, опубликованным в августе 2026 года, доля женщин в рабочей силе упала до 5,1% против 16,5% в 2020 году — это второй с конца показатель в мире после Йемена. По оценке ЮНИСЕФ, в 2024 году 3,8 млн девочек в возрасте 7–18 лет, около 61% этой группы, не учились; с сентября 2021 года запрет на среднее образование лишил возможности учиться более миллиона девочек; доля женщин в гражданской службе упала с 21% до 17,7% за 2023–2025 годы, а к 2030 году страна, как ожидается, недосчитается более 25 тысяч женщин-учителей и медицинских работников. Это не «культурная особенность», а система. Она выводит женщину с рынка труда и закрепляет за ней неоплачиваемый домашний труд, удешевляя воспроизводство рабочей силы за счёт женщин и снижая конкуренцию для мужчин на рынке, где рабочих мест не хватает. Парадокс, отмеченный ПРООН: число женских предприятий выросло в десять раз, потому что остальные профессии для женщин закрыты и они уходят в надомное мелкое производство. Это не эмансипация, а превращение образованной горожанки в надомницу.

При этом республиканские «завоевания женщин» были классово ограничены. Показатель 16,5% в 2020 году был уже тогда одним из самых низких в мире; завоевания опирались на донорские проекты и затрагивали главным образом горожанку, тогда как сельская женщина оставалась зависимой от семьи и общины, а страна — одной из самых бедных. Эмират отнял у горожанки то, что Республика дала ей на средства донора, и тем самым подтвердил хрупкость прав, которые держатся на чужих деньгах. Но это не оправдывает отнятого: потеря женщинами права на труд и образование — не издержки перехода, а сознательный выбор правящей корпорации, и платит за него вся страна, включая семьи самих же талибских кадров, потому что без женщин-врачей и учителей система здравоохранения и образования деградирует.

Внешняя ориентация Эмирата — ещё одно свидетельство того, что сменился не способ встроенности страны в мировую экономику, а лишь покровитель. Республика была клиентом Вашингтона; Эмират становится транзитным и сырьевым придатком соседей. Кабул не признаёт 2 600-километровую границу, проведённую в колониальную эпоху и разделившую пуштунские племена; Исламабад, десятилетиями державший Талибан своим стратегическим тылом, требует от него обуздать боевиков, нападающих на пакистанские силы. После боёв в октябре 2025 года и повторных столкновений в феврале–марте 2026 года переходы закрыты; торговля с Пакистаном, оценивавшаяся примерно в 2,35 млрд долларов в год, остановлена, экспорт угля почти прекратился, а около 60% внешней торговли идёт через Иран, затронутый ближневосточной войной. Афганская торговля уходит на север: за первые пять месяцев 2026 года оборот со странами Центральной Азии составил 1,278 млрд долларов, но из них импорт — 1,204 млрд, экспорт — всего 74 млн; железнодорожные перевозки между Казахстаном и Афганистаном в первом квартале достигли 1 млн тонн, на 77% больше, чем годом ранее. Россия остаётся единственной страной, формально признавшей Эмират, а китайский, иранский и узбекский капитал подписывает горнодобывающие соглашения на миллиарды долларов. Соотношение один к шестнадцати между экспортом и импортом на северном направлении точно описывает суть новой зависимости: страна продаёт сырьё и покупает почти всё остальное.

Зависимость Эмирата от соседей видна и в энергетике. Основная часть импорта электроэнергии — по оценке аналитиков, 80–85% — идёт из Узбекистана, Таджикистана и Туркменистана; через узбекский пограничный переход Хайратон проходило около 76% северного грузового транзита. Узбекистан и Афганистан подписали соглашение о преференциальной торговле в июне 2025 года, ратифицированное в марте 2026 года; железная дорога из Термеза доходит до Мазари-Шарифа, а транс-афганская магистраль, о которой говорят почти семь лет, остаётся проектом; канал Кош-Тепа, который Эмират строит на севере, является предметом спора с узбекской стороной из-за воды Амударьи. Это показывает, что между Республикой и Эмиратом сохраняется не только структурная зависимость, но и общая проблема: у страны нет капитала, чтобы самостоятельно строить дороги, станции и каналы, а тот, кто даёт деньги, получает и право назначать цену.

Остаток прежней модели — гуманитарная помощь — стремительно сжимается. Великобритания в 2023 году сократила помощь Афганистану на 76%, Германия — на 93%, а план гуманитарного реагирования на 2026 год к концу апреля был профинансирован лишь на 14% (240,9 млн из 1,7 млрд долларов). Государство, которое не может ни привлечь инвестиции, ни получить кредиты, остаётся с единственной ресурсной базой — населением: его налогами, пошлинами и трудом. Этим объясняется и жёсткость сбора доходов, и отказ публиковать полные данные: в стране, где статистика превратилась в государственную тайну, любые оценки — и наши, и чужие — приблизительны. Опросы приходится вести по телефону, а сведения о доходах казны публикуются выборочно, поэтому читатель должен помнить о границах достоверности.

Несколько слов о том, что такое сравнение показывает и чего не показывает. Оно не доказывает, что Республика была «лучше», и не доказывает, что при другой политике Запада новый режим вёл бы себя иначе: мы не можем знать, как выглядела бы страна без заморозки резервов, без отказа от помощи, без засух и землетрясений, но с тем же составом власти. Оно не доказывает и обратного — что Эмират «эффективнее», так как его успехи в сборе налогов и в безопасности получены в условиях, когда у государства нет конкурентов, а цена этой эффективности измеряется в потерянных доходах и закрытых школах. Сравнение показывает другое: обе системы удерживали население в состоянии зависимости от внешней силы — от доноров или от капитала соседей, — а выигрывали от них те слои, которые контролировали доступ к этим потокам. И если сопоставлять оба порядка не по лозунгам, а по тому, что получает человек труда — зарплату, кусок хлеба, школу для ребёнка, лекарство, — то ни тот ни другой не оставляют повода для восторга.

Попробуем теперь свести сказанное к ответу на вопрос «стало ли лучше». Он поставлен неточно, пока не уточнено — кому. Крестьянин-собственник в спокойной провинции получил безопасность и перестал платить мзду на блокпостах, но потерял доходы от мака и зависит от засухи: для него стало лучше в одном и хуже в другом, итог скорее нейтральный. Сельский батрак и поденщик, лишившийся маковых заработков, — хуже. Городской служащий, учитель, врач, подрядчик, обслуживавший донорские проекты, — резко хуже. Образованная женщина — катастрофически хуже. Хазарейцы, таджики и узбеки, исключённые из власти, — хуже политически, а экономически пока на одном уровне с остальными бедными. Возвращённый беженец — хуже, чем в изгнании, по крайней мере по доходу и жилью. Лучше стало немногим: аппарату Талибана и тем, кто торгует пошлинами и транзитом, крупным торговцам, получившим предсказуемую среду, и той части мужского населения, которая нашла работу в строительстве, на дорогах и в услугах: общая занятость выросла, и это не пустяк. Если же оценивать массовый уровень жизни по ключевым индикаторам — душевой доход, продовольственная безопасность, доступ к образованию и здравоохранению, — то по всем доступным оценкам он ниже, чем в 2020 году, хотя и 2020 год был временем бедности, а не благополучия.

Следует сказать и о том, чего не затронул ни один из режимов. Афганская деревня до сих пор живёт в системе отношений, которая складывалась задолго до обоих: неравное распределение земли и воды, аренда на условиях долевой обработки, долговая зависимость мелкого хозяина от торговца и ростовщика, сезонная миграция безземельных. Республика, ориентированная на города и на военные подряды, не провела аграрной реформы, которая изменила бы положение крестьянина; Эмират, опирающийся на деревенскую и клерикальную верхушку, тем более не ставит такой задачи: его социальная опора — те, кто владеет землёй, торгует и распоряжается общиной. Потому все улучшения безопасности и сборов, о которых мы говорили, происходят в рамках прежних отношений собственности и не меняют положения того, кто обрабатывает землю, но ею не владеет.

Что же произошло с точки зрения классовой теории? Республика была государством компрадорско-рентным: её опорой была иностранная помощь, а социальной базой — городская прослойка, зависящая от этих денег. Её слабость состояла в том, что она не имела опоры в деревне, где жило большинство, и не сумела ни собрать налоги, ни обеспечить безопасность. Эмират — государство военно-клерикального слоя, вышедшего из деревни и из войны, опирающегося на деревню, налог и принуждение. Он решил две задачи, которые Республика решить не смогла, — монополизировал насилие и наладил сбор доходов, — и заплатил за это сужением общественного воспроизводства: вытеснил женщин из экономики, придавил городскую интеллигенцию, закрепил этническую иерархию и свёл бюджет к содержанию аппарата. Ни тот ни другой режим не ставил задачу развития производительных сил и не опирался на самоорганизацию трудящихся; в обоих случаях страной управляли сверху — прежде иностранные доноры и подрядчики, теперь чиновничество и клерикальные кадры. В этом и состоит подлинное различие: не «свет» и «тьма», а две формы господства над одним и тем же классом — афганским крестьянством, поденщиками, мигрантами и женщинами, чей труд оплачивает обоим режимам их существование.

Перспективы определяются тремя противоречиями. Первое — между ростом населения (за три года страна приняла около 15% жителей, а естественный прирост не остановился) и стагнирующим производством: душевой доход падает при положительном росте ВВП. Второе — между узкой налоговой базой, зависимой от границ, и потребностью государства в силовом аппарате: закрытие Пакистана бьёт по таможне, то есть по самому устойчивому источнику дохода. Третье — между этнически и регионально узкой элитой и страной, где пуштуны составляют около сорока процентов населения, а север, как показывают конфликты с узбекскими, таджикскими и хазарейскими командирами внутри самого Талибана, держится на лояльности местных сетей. Добавим засуху, землетрясения 2025 года и сокращение помощи — и получим не «стабильность», а стабильность на пределе. Для рабочего класса и крестьянства Афганистана вопрос стоит не как выбор между Республикой и Эмиратом: обе модели уже испытаны на них. Вопрос в том, смогут ли они — и кто им поможет — добиться таких условий, при которых прибавочный продукт будет оставаться в стране и служить тем, кто его создаёт.

Справочно. Использованы данные: Всемирный банк (Afghanistan Development Update и Economic Monitor, весна 2026 г.; Macro Poverty Outlook, апрель 2026 г.; опрос домохозяйств, 2021 г.); МОТ (август 2026 г.); ЮНИСЕФ (апрель и июнь 2026 г.); UNAMA (2020–2026 гг.); ЮНОДК, Afghanistan Opium Survey 2025; IPC, ФАО и ВПП; УВКБ ООН и МОМ; ПРООН; Middle East Institute, Taliban Leadership Tracker (май 2026 г.); CSIS; SIGAR; Transparency International; Afghanistan Analysts Network; Институт Бируни; Times of Central Asia. Данные об Афганистане ограничены, а часть оценок получена телефонными опросами; читать их следует с учётом этой оговорки.